Все новости

«Через месяц пребывания в Чернобыле, я начал понимать, что такое тишина…»

26 Апреля 2011 14:07

Катастрофа на Чернобыльской АЭС. Ее называют самой крупной техногенной катастрофой за всю историю освоения «мирного атома». Радиоактивному загрязнению подверглось 155 тыс. кв. км территории бывшего СССР с населением 6 млн. 945 тыс. человек. Общая площадь радиоактивного загрязнения территории Украины составила 50 тыс. кв. км в 12 областях. От радиоактивного облака пострадали 19 российских регионов с населением 2,6 млн. человек. Радиация накрыла почти 23 проц. территории Белоруссии. 26 апреля страшной трагедии исполнилось 25 лет. Тогда, четверть века назад, на ликвидации последствий катастрофы в Чернобыле работали около 600 тыс. человек со всего бывшего СССР. С одним из них нам удалось встретиться. Сахалинец, Сергей Нерсесян, четыре месяца жил и работал на территории тридцатикилометровой зоны отчуждения.

Сергей, расскажите, как Вы узнали о Чернобыльской аварии?

— В апреле 1986 года, я был в Москве, мы ходили в театр «Современник» и, вечером, вернувшись в гостиницу, я узнал из новостей о том, что произошла авария. Я тогда не придал этому значения, для меня это было нечто абстрактное, далекое, меня не касающееся. Если я не ошибаюсь, официально только после майских праздников было объявлено, что произошла авария, по крайней мере, киевляне ходили на первомайский парад.

Как получилось, что Вы оказались в числе ликвидаторов чернобыльской аварии? Вы поехали добровольно или был специальный приказ?

— Я попал туда только через год, мне было 24 года, я работал тогда в Сухуми сразу в двух местах: челюстно-лицевым хирургом в травматологии, и в физкультурном диспансере стоматологом. Тогда ходили слухи о том, что ведется набор в госпиталь, который будет работать около Чернобыля, и там была вакансия стоматолога. Сначала призвали стоматолога из Тбилиси, именно там проходило формирование штата, но каким — то образом этот стоматолог сделал справку о том, что у него онкология и его не взяли. Тогда решили призвать стоматолога из Сухуми. У нас реальных претендентов тогда уехать в этот госпиталь было четыре человека: один не смог, потому что он заведовал отделением, у него было очень много работы, у другого была мама — инвалид на иждивении, он как единственный кормилец, не мог ее оставить, третий просто неожиданно уехал, и его не нашли. Оставалась только моя кандидатура.

А Вам не хотелось тоже избежать поездки?

-Нет, вы знаете, по-моему, Жванецкий однажды сказал: «Включишь телевизор — везде что-то происходит, посмотришь в окно — не происходит ничего». Вот я и подумал: «А почему бы мне не побывать в гуще событий?» И поехал.

Неужели родные Вас так спокойно отпустили?

-Да у меня была семья к тому времени и ребенок маленький. Конечно, были слезы, отпускать не хотели, отговаривали. Но, когда ты молодой — это момент самоутверждения, я почитал литературу, вспомнил необходимые знания. У нас в институте был курс радиологии, я нашел все конспекты, освежил память. Конечно, радиация — это очень коварный враг, которого просто не видишь, а ощутить последствия можно уже слишком поздно, когда уже неизлечимо болен, поэтому я активно проштудировал всю необходимую литературу, и поехал более или менее подкованным человеком.

Неужели было не страшно?

— Как и перед любой неопределенностью было не по себе. Но реально страшно стало когда, мы уже въезжали в мертвую зону и перед нами предстала жуткая картина: стоит шлагбаум, а за ним все мертво. Дома, здания — все опустевшее, заколочены окна, как во время Второй Мировой войны. Ни одной живой души — ни птиц, ни животных. Ощущение, будто время остановилось. Единственные движущиеся объекты — это поливальные машины, которые опрыскивали землю специальным физраствором, чтобы не поднималась радиоактивная пыль. В машинах этих сидели водители в защитных костюмах. Картина жуткая. Наш госпиталь располагался в заброшенной школе, внутри тридцатикилометровой зоны отчуждения.

Но ведь в этой зоне опасно было находиться. Получается, что людей бросили фактически на верную гибель?

— Я не знаю, зачем это сделали, уже спустя время пытался осмыслить и пришел к выводу, что военным представилась возможность развернуть госпиталь в условиях реального радиоактивного заражения. Для них это своего рода опыт, некий эксперимент.

Но Вы, же приехали туда, чтобы помогать людям, ликвидирующим аварию на АЭС? Как врачей могли поселить в условиях, угрожающих им здоровью?

-Да, в этом и был парадокс. Ликвидаторы работали вахтовым методом. Они жили за зоной отчуждения, а работали непосредственно на опасной территории, а мы их потом клали в госпиталь, находящийся непосредственно в тридцатикилометровой зоне. Такая странная была политика партии. Может, над нами действительно ставили какие-то эксперименты? Или это просто безалаберность властей… Но факт остается фактом.

А у Вас были какие — то меры безопасности?

-Была специальная разведка, они искали наиболее опасные места, и отмечали их специальными метками, куда не стоило ходить. Кроме того, мы сами ходили с дозиметрами, смотрели, где «фонит» больше, где меньше… Потом нам привезли щебенку, и мы вышли все — от главврача до санитаров, разбрасывать эту щебенку по территории госпиталя, тем самым риск облучиться реально снижался.

Но ведь объекты тоже могут излучать радиацию…

— Первоначально, после взрыва, как и на «Фукусиме», выбросило радиоактивный йод, но период распада у него недолгий. А у цезия и стронция период распада до 50 лет — это наиболее опасная угроза, из-за которой земля и становится мертвой, их могли быть только следы, то есть пыль, поэтому главной задачей было ликвидировать ее: засыпать или залить, чтобы она не поднималась.

А сколько было километров от госпиталя до самого реактора?

— Точных данных нет, но говорили, что от 9−11 км. Там такая природа, что просто слезы наворачивались от того, какую красоту угробили…

Так были случаи, что кто-то из сотрудников госпиталя стал жертвой радиоактивного излучения?

— Когда мы туда только приехали, абсолютно у всех началось симптомы, похожие на первые симптомы гриппа - кашель, «першение» в горле… У нас штат был 115 человек и 80% были вообще некомпетентны в вопросах радиологии, т. к. на некоторых мед. факультетах этого не проходили. Это сейчас уже когда есть опыт Чернобыльской аварии, не то, что медики, а даже обычные люди более грамотны в этом вопросе, а тогда даже главного врача приходилось одергивать, чтобы он не ходил в опасные места. Дело в том, что если брать саму территорию, где произошла авария — это сосновый бор, это красивейшая природа, невероятное количество грибов, рыбы. А учитывая, что людей эвакуировали, собирать эти грибы и ловить рыбу, было просто некому, а соблазн был огромный. И у нас один сотрудник — заядлый рыбак и грибник, ходил ловить эту рыбу и собирать грибы. Мы говорили ему об угрозе, запрещали, но он никого не слушался. А спустя некоторое время, когда госпиталь уже расформировывался, нас всех проверяли, и у него была самая большая доза облучения. Его просто «списали», то есть отправили на пенсию. Как дальше сложилась его судьба я не знаю, но такие дозы облучения не проходят бесследно для здоровья. Тогда ему было около 40 лет.

Но определенную дозу-то все, наверное, получили?

-Конечно, даже через две недели после пребывания в тридцатикилометровой зоне, в крови появляются значительно больше незрелых эритроцитов — а это первый признак для развития онкологии. Я когда в отпуск выезжал, мне сделали анализ крови, и он показал превышение незрелых эритроцитов. Хотя в нашей «госпитальской» лаборатории нам не афишировали эти данные, чтобы не поднимать паники. В целом серьезной угрозы это не представляло, через две недели эти эритроциты «уходили» вместе с кашлем. Существуют специальные препараты, которые следует принимать, находясь в радиоактивной зоне, но нам они были не нужны, потому что такой реальной угрозы не было. Самое главное было — не покидать стены госпиталя. Но, конечно, каждому хотелось более или менее обустроить свой быт, потому что первое время мы жили в двадцатиместных палатках, и людям не хватало каких-то элементарных вещей. Поэтому был большой соблазн полазить по заброшенным домам, найти необходимые вещи для обустройства быта. И люди так и делали, не понимая, что потом, сильная головная боль и «першение» в горле — это и есть последствия этих походов. Все дома реально «фонили». Я не помню, насколько именно был превышен уровень радиации, но гораздо больше нормы.

А кого Вы лечили? Получается только ликвидаторов аварии, ведь местных жителей там не было…

— Мы лечили разных людей. Конечно, в основном ликвидаторов, они жили за тридцатикилометровой зоной аварии. Но, примерно, через два месяца, после нашего приезда, в Чернобыль стали возвращаться местные жители. Денег, которые выделили пострадавшим, как выразился один из жителей Чернобыля: «Не хватило бы даже на забор, предполагаемого нового жилья», а так как старшее поколение привыкло не от кого не зависеть, они возвращались назад и стали потихоньку умирать от онкологии. За четыре месяца, которые мы там были — похоронили двоих местных жителей.

А как же они туда возвращались? Ведь территория была закрыта…

-Да, официально территория была закрыта, но местные жители знали все потаенные пути, как можно было туда пробраться. И выселить насильно их оттуда никто не имел права. Там у них были дома, хозяйства, они знали, что это опасно, но они не видели этой опасности, ведь визуально все оставалось как прежде. Правительство загоняло людей в такие рамки, что они вынуждены были туда возвращаться. Вообще проблем было много. Например, наш госпиталь был сформирован, а чтобы нас сменить на очередном заседании Верховного Совета забыли поставить этот вопрос. Ликвидаторы работали по два месяца, но они жили за зоной. Получается, половину времени они были в зоне, половину за зоной. А мы четыре месяца подряд находились в зоне, и не могли ничего сделать, ни до кого дозвониться. Однажды, к нам привезли генерала, который отвечал за эвакуационные дела, пока он лежал у нас в госпитале, мы специально, за стенкой его палаты начали громко говорить о том, что нас держат уже четыре месяца, и никто нас не меняет. В общем дали ему понять, что зреет бунт. После этого он позвонил в Москву и устроил скандал. Через два дня прилетели чиновники из Москвы, спрашивали, что нам не нравится, мы все объяснили, но нам сказали, что чтобы нас сменить, нужно очередное заседание Верховного Совета, а оно состоится только через определенное время, и чтобы не ждать — госпиталь решили свернуть вообще. Передать его на баланс киевского военного округа, и получилось, что все, что мы там делали — обустройство, установка оборудования — оказалось никому не нужным.

В том числе и свое здоровье…

-Да, конечно. Но самое интересное в другом было, что, мне, допустим, было уже 24 года, у меня была семья, и уже был один ребенок. А некоторым медсестрам не было и 19 лет! Ведь это будущие роженицы! Как они могли в такие условия набрать таких молодых девочек? Им же рожать потом! Однако, эта тема не обсуждалась. Я думаю, что у военных была нужда развернуть госпиталь в реальных боевых условиях, где основным поражающим фактором была радиация — вот они это и сделали.

Вы проработали в зоне отчуждения четыре месяца — это опасно не только для физического здоровья, но и для психики…

-Да психологически было тяжело такой большой срок провести с одними и теми же людьми, фактически в замкнутом пространстве, ведь стены госпиталя старались не покидать. Но особенно тяжело было от самой атмосферы этого места. Ведь там вообще ничего живого не было! Ближе к концу первого месяца пребывания там, я начал понимать, что такое тишина. Единственное, — были насекомые: комары и слепни. Они были огромных размеров, например, слепни — около 10 сантиметров. Комары, конечно меньше, но летали странно — как-то, зигзагом. Кусались очень больно. Потом через три месяца к нам прилетел аист, так для нас это такой праздник был! Потом появились ежики, потом мышки, потом мы завели кота и назвали его Радик, он ловил появившихся мышек. А однажды, у нас в госпитале, даже настоящая свадьба была! Врач приемного отделения женился на медсестре. Они зарегистрировались в близлежащем населенном пункте, а мы их встречали у шлагбаума. Конечно, как и положено — с песнями, алкоголем и караваем. И так получилось, что мимо нас ехали правительственные машины, остановились и один из пассажиров возмутился: «Мол, вот, что вы за пьянки здесь устраиваете?», а другой одернул его и сказал: «Пусть люди, хоть одно радостное событие отметят». Мы тогда три дня гуляли.

А были случаи лучевой болезни?

— Да был один случай. Парень, молодой совсем, ликвидатор. Поступил к нам в очень плохом состоянии, высокая температура, рвота, я его лично среди ночи отвозил в районную больницу. Потом я в отпуск уезжал на 10 дней, вернулся, и мне сказали, что он умер. Но были совершенно шокирующие случаи. Ликвидаторы работали непосредственно рядом с источником радиации, и их работа оплачивалась очень хорошо, в пятикратном размере от оклада. Это были хорошие деньги и многие туда приезжали просто на заработки. Чтобы понять какую дозу облучения человек получил и как ему, потом насчитывать пенсию, каждый носил при себе индивидуальный дозиметр, с них списывали показания, эти данные суммировались, и вычислялась общая доза радиации, которую получил человек. Существуют максимально допустимые нормы, которые не приводят к нарушениям функций организма, а тех, кто находился на грани, их уже все — отправляли домой. Но деньги — то зарабатывать им хотелось! И вот, что они придумали: они обменивались своими дозиметрами, где показатели были завышены, с теми, кто находился за зоной, у которых показатели были в норме — эти люди хотели уехать, но хорошие показатели на датчике — отодвигали их отъезд домой. Получался своего рода, взаимовыгодный обмен — кто не хотел работать — забирал дозиметры с высокими показателями, и их отправляли домой. А кто хотел заработать — оставались работать дальше и получали в итоге огромную дозу радиации. Конечно, как только обман раскрывался, их сразу «списывали» на пенсию.

А на Вашем здоровье отразилось четырехмесячное пребывание на радиоактивно небезопасной территории?

-Не знаю, связано ли это моей работой в госпитале, но через двадцать лет после этого у меня начались проблемы с щитовидной железой и мне ее удалили. А вообще малые дозы радиации на протяжении длительного времени могут оказывать и плодотворное влияние. Таких экспериментов нет, научно это не доказано, но я, например, после работы в госпитале, лет 10 не болел гриппом, и иммунитет был хороший. У меня после этого еще двое здоровых сыновей родились. Может быть, потому что я достаточно серьезно ко всему относился, никуда не лазил, старался не покидать стены госпиталя. Кстати, дети, рожденные у ликвидаторов чернобыльской АЭС, тоже считаются чернобыльцами. До 18 лет они получают денежное пособие.

А как Вы относитесь к ситуации, связанной с АЭС «Фукусима -1», паника оправдана?

-Я думаю, что жители Дальнего Востока могут спать спокойно, максимум, что может случиться — это незначительное повышение фона, которое можно даже не заметить, находясь в помещении и никакой паники быть не может. Для японцев это представляет катастрофу, потому что для населения, у которого нет свободной земли, тридцатикилометровая зона отчуждения — это, в первую очередь потеря земли. Возможно, даже в радиусе 50−70 км. нельзя будет возделывать землю и выращивать культурные растения.

А у Вас не было желания уехать ликвидатором в Японию?

-У меня оно и сейчас есть. Если бы позвали — я бы поехал, но японцы стараются своими силами все решать. Это такая нация, пока сильно не «припрет», они не попросят помощи, конечно, это делает им честь.

После трагедии в Японии, во многих странах мира, люди стали выступать против АЭС. Вы с ними солидарны?

-Всегда, когда происходит какая-то трагедия, люди, пытаются на будущее извлечь урок. Первая реакция, как правило, негативная. Ведь проще всего встать и сказать, что не нужна нам такая энергия. Кстати во время чернобыльской аварии ходила такая шутка: «Наконец-то мирный атом вошел в квартиру каждого советского жителя»… Атомную энергетику, сегодня, подвинуть невозможно, потому что генерирующих мощностей у нас не хватает, ни в России, ни в мире. А тот, кто обладает энергетическим ресурсом, тот обладает ресурсом развития, отстаивать право быть лидирующей державой, идти в ногу с требованиями времени. И из того, что произошло на «Фукусиме», надо извлечь урок в плане того, как сделать более безопасной атомную энергетику, но не отказываться от нее. Ведь, когда упал первый самолет, кто-то перестал летать? Нет. Везде происходят катастрофы, поэтому не нужно запрещать, нужно делать так, чтобы та или иная отрасль была более безопасной.

Автор: Елена Перегудова

Просмотров: 3750

Если материал вам понравился,
расскажите о нем друзьям. Спасибо!

Читайте также